– Александр Семенович, товарищ Пушкин! Вы же поймите, в какое время он писал! Сто лет назад! В то время Маркс только родился и во всем мире была только одна республика, в Америке. Кроме отдельных передовых личностей, люди без оглядки на бога пальцем боялись пошевельнуть.

– Разве что так, – протянул Александр Семенович, пристально смотря на бронзового Александра Сергеевича. – Только если он стихи писал знаменитые, следственно, был передовой личностью, как вы говорите. Вот тут и не сходится. Выходит – бог в нем крепко сидел, вроде глиста. И царь тоже.

Густав Максимилианович мгновенно помигал ресницами и вдруг захохотал дружелюбным басовым смешком.

– А знаете, Александр Семенович, мне нравится ваша логика. Твердая, организованная и последовательная.

– Чего это за ягода логика? – спросил Александр Семенович. – Опять непонятно заговорили?

– Ну, образ мыслей. Вас не собьешь с линии.

– Это верно. Я хоть серый и дальше азбуки не пошел, а свою думку держу крепко.

– Это мне в вас и нравится. Во всех вас, во всех большевиках, – ясная целеустремленность и боевая непримиримость мысли.

Оба замолчали. Солнце скатывалось к горизонту. Последние лучи, прорвавшись сквозь невод ветвей, вспыхнули вокруг кудрявой головы Александра Сергеевича Пушкина, окружив ее трепетным ореолом.

– Пора идти! – сказал Александр Семенович.

– Хотите, товарищ Пушкин, у меня чайку попить? – предложил Воробьев. – А я вам еще Пушкина дома почитаю. Там уже бога не будет. А вам нужно же узнать как следует своего однофамильца. Неужели вы его совсем не знаете?

– Чудак вы, Густав Максимилианович, – ответил Александр Семенович, – я же вам говорил! Моего всего образования – первый класс в деревенской школе. А после некогда было. Моешь в аптеке бутылки с восьми и до двенадцати – спину и руки до того ломит, что не знай, как до лежака дорваться. Я до флота и газет почти не читал. Только на корабле, уже в организации, глаза открыл на книгу. Но все политическое. На другое времени не хватало. А вы – Пушкин! Куда мне! А насчет чаю – согласен. Потопали!